Один из авторов этого номера, Е.Лещинский, неоднократно упоминает в своей статье некоего вымышленного персонажа, незадачливого Василия Пупкина. Не знаем, известно ли об этом г-ну Лещинскому, но В.Пупкин – реальное лицо, и он вовсе не похож на то, каким его выставляет вышеупомянутый автор (хотя на счет лени, по-видимому, он прав). В день святого Валентина Пупкин предавался философским размышлениям, и плодом их стала несколько нестандартная статья по такому вопросу, где, казалось бы, все, что можно, уже давно сказано. Представляю ее на суд читателя.
У любви – много секретов. Например, как она возникает, или кого она избирает, и – куда и почему исчезает?
По каким соображениям “боги любви” соединяют “этих” двоих именно друг с другом, а не с кем-либо еще? Если это “свыше”, то почему влюбляются не “один раз и сразу на всю жизнь”? Зачем вообще бывает любовь: для продолжения рода, для удовольствия, для того, чтобы жить было нескучно (со смыслом) или еще для чего-то?
Любовь переполнена тайнами и парадоксами. Рискнем раскрыть хотя бы некоторые из них.
Многие из великих сходились в том, что любовь – это иллюзия, фантом. Например, З.Фрейд считал, что любовь, в конечном счете, сводится к сексу, и в этом смысле она есть фантом, маскирующий секс, как вещь более весомую и реальную (“влюбленность – это невроз, вызванный половыми проблемами”). Нам больше нравится другая точка зрения: любовь – это действительно фантом, или, лучше сказать, завеса, но она прикрывает собой не биологические инстинкты, а реальность бóльшую, чем та, с которой мы имеем дело в по-вседневной жизни.
Любовь – это своего рода огонь, где горючим материалом является наш эгоцентризм. Ведь она по определению есть такое состояние, в котором какое-то “Не-Я” для человека ценнее, чем его собственное “Я”. Следовательно, любовь начинается там, где человек “выглядывает” из своего “Я”, как птенец вылупляется из яйца.
“Я кончился, а ты жива”, — так выразил свое переживание любви известный поэт Б.Л.Пастернак.
В любви наше Эго “полыхает”, причем мы сами, с большей или меньшей степенью добровольности, возлагаем свое Эго на “костер”.
Своеобразной иллюстрацией “от противного” может быть феномен “властных женщин”. Несмотря на все свои возможные достоинства – ум, красоту, успешность в жизни и т.п. – такие женщины, как правило, несчастны в любви. Причину они сами и окружающие видят в некой несправедливости судьбы, невезении и т.д. Но нам причина видится в другом: такие женщины пытаются заставить мир вращаться вокруг собственных персон (т.е. вокруг своих потребностей, желаний, эмоций и т.д.). А значит их собственная персона (с потребностями, эмоциями и т.д.) заслоняет для них реальный мир (как внешний, так и внутренний). Среди прочего заслоненным оказывается и реальный “некто”, которого они могли бы полюбить. Когда-то относительно таких людей философ В.С.Соловьев отметил, что они, влюбившись, испытывают почти физические страдания от ущемления своей гордости. Годы спустя они нередко могут хранить свою пережитую влюбленность в глубокой тайне от окружающих, — как о периоде мучительного (хотя и “сладкого”) унижения. Теоретически такие люди стремятся к любви (как слагаемому своего житейского счастья, как недостающему “украшению” своей жизни), но на практике избавляются от нее порой сами, своими силами. С другой стороны, одиночество “властным женщинам”, как правило, не угрожает, поскольку на создание семьи им хватает и сил, и способностей. (Симметричным феноменом у мужчин являются, по-видимому, мужчины -сладострастники. Они слишком зависимы от своих удовольствий-неудовольствий, чтобы полюбить кого-либо всерьез. Мужская сладострастность так же эгоцентрична, как и женское властолюбие. В этом плане интересно, что многие семьи складываются именно из властолюбивой жены и сладострастного мужа. Мне неизвестны случаи, чтобы это были счастливые семейные пары.)
Эгоцентризм иначе принято называть “надменностью” (что значит как бы “надутость”). В связи с этим вспоминаются слова Христа: “Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное”. Если использовать эти слова как некую аналогию, то они могли бы означать: влюбляется (вступает в “царство” любви) тот, кто потерял (а не приобрел!) жизненное вдохновение, надежду. “Я не все могу” – вот то чувство, без которого не может “забрести” в человеческую душу влюбленность. “Существуют вещи, которые я никогда не смогу”. Это ощущение необратимой утраты какой-то сферы возможностей в жизни расчищает ту “площадку” в жизненном мире человека, на которой только и может появиться другое “Я”, ощущаемое как реальность, чувствуемое как реальность. Ощущение невсесильности, небесконечности, даже аутсайдерства – вот то, без чего невозможна подлинная влюбленность.
Любовь, таким образом, входит в человеческую жизнь не благодаря сильным сторонам человека, не благодаря его достоинствам и заслугам, а благодаря принимаемой им ограниченности, уязвимости, незащищенности. (Например, в большом количестве фильмов обыгрывается ситуация, когда помощь, оказанная девушке в минуту ее беспомощности, приводит к возникновению взаимного чувства, — но только в том случае, если эта беспомощность принята ее сознанием.)
Любовь возникает, когда человек оказывается способен отнестись к чужому как несвоему, без всякой возможной корысти по отношению к этому чужому. (Можно вспомнить поэтические слова, которые выражают как раз этот настрой: “Спасибо вам, что вы больны не мной…”. В фильме Э.Рязанова эти слова отмечают зарождение именно настоящего чувства между главными героями.) Она делает человека соучастником того, чему он непричастен, и по отношению к чему он не использует и не демонстрирует свою власть в какой-либо форме. Ведь любить можно лишь то, над чем ты не властен.
*
В обрисованной картине можно усмотреть еще один небезынтересный парадокс, который может заставить вообще иначе посмотреть на сами традиционные представления о любви.
Кажется очевидным, что любовь – это особое эмоциональное явление. С нею у нас ассоциируются удовольствие, радость, печаль, страсть и т.п. Отметим, однако, что практически все исследователи эмоций согласны в том, что эмоции так или иначе связаны с потребностями: они отражают либо актуализацию потребностей, либо процесс их удовлетворения. Сказанное нами выше означает, что любовь возможна, когда человек перестает смотреть на мир и на людей с точки зрения своего Эго, своей корысти, когда человек принимает границу своих возможностей (т.е. необходимость некой невозможности). Это значит, что любовь не может быть обычным осуществлением какой-либо определенной (пусть даже особой) потребности. В определенном смысле она вообще возникает вне сферы потребностей и, следовательно, вне того, что без потребностей не возникает – вне эмоций! Следовательно, любовь не имеет к эмоциям прямого отношения, — вопреки общепринятым представлениям. (Собственно, возможно, поэтому и бывает, что любовь растворяется как дым, как только ею начинают наслаждаться как удовольствием от шоколада и т.п.) Можно даже предположить, что где начинаются эмоции, так кончается любовь.
Напоследок представим читателю еще один парадокс, вытекающий из предыдущего. Известный психолог В.К.Вилюнас связывал эмоции с модным в современной психологии понятием “смысл” [см.: “Психология эмоциональных явлений”]. Если согласиться с этим мнением, то получим вывод, что любовь не только надэмоциональна, но еще и “бессмысленна”, вне смысла как такового… Впрочем, действительно, по крайней мере, с обыденной точки зрения, любовь – феномен не только бессмысленный, но часто даже и абсурдный (в отличие от здорового полового влечения, имеющего очевидный биологический смысл – продолжение рода). По словам ливанского поэта Дж.Х.Джебрана, “любви нужна только любовь”.
*
Любовь возникает как “зов” из того идеала, где все люди братья, “родственники” в духе. У кого душа способна “заболеть” (или хотя бы “прихворнуть”) этим идеалом, тот и влюбляется, того и посещает гостья “любовь”.
ПУПКИН В.
P.S. Статью к публикации помог оформить Васе Пупкину – Михаил Яновский, психолог.